Войти      Зарегистрироваться

Я сам себе режиссер

Андрис Лиепа / Вечерний Красноярск, 2009-12-10, Елена Коновалова
Культура / опубликовано 19.04.2010 / Комментарии (0)



Андрис Лиепа
Для легендарного советского артиста балета Мариса Лиепы Большой театр был смыслом жизни. Его сын Андрис тоже весьма преуспел на балетном поприще. Но ни к одному театру привязанности никогда не испытывал – танцевал в Большом, Мариинке, в театрах Америки и Европы… Сегодня Андрис Лиепа сам ставит спектакли. А в Красноярске он впервые побывал как член жюри Всероссийского конкурса артистов балета им. Г. Улановой.
- Глядя на вас, Андрис Марисович, трудно представить, что при вашем безусловном положительном обаянии ваша первая роль – злодей Сальери.
– Вы знаете, история Сальери – это трагедия человека, которого его страсти и пороки толкают на преступление. У меня была еще одна подобная роль – Макбет. И в обоих случаях было интересно найти какие-то положительные черты в человеке, в котором по его природе столько же положительного, сколько и отрицательного. Каждый сам для себя решает, в какую сторону сделать выбор – перед любым человеком стоит такая дилемма. А что касается партии Сальери в спектакле «Моцарт и Сальери», его постановщики прекрасно понимали, что я больше Моцарт…
 
- И все равно решили попробовать вас в роли Сальери?
– Я нисколько не возражал. (Улыбается.) Кстати, во втором моем спектакле, «Любовью за любовь» (по комедии Шекспира «Много шума из ничего»), мне тоже дали характерного героя – Бенедикта. Хотя на первый взгляд, казалось бы, я больше подхожу для Клаудио. Но характер артиста как раз и развивается в таких вот неоднозначных ролях! Я помню, как репетировал князя Курбского в балете «Иван Грозный» – даже нашел его переписку с царем. Мне было очень интересно осмыслить, как выстраивались отношения между двумя столь неординарными личностями. Вообще, чем сложнее образ героя, тем больше простора для творчества.
 
– За восемь лет работы в Большом театре у вас не было недостатка в ведущих ролях. Неужели с легкостью с ним расстались?
– Отец мне постоянно твердил: не уходи из Большого театра. Для него потеря этого театра действительно стала огромной трагедией... Но он стремился в Большой, а я в нем вырос. И прекрасно понимал его плюсы и минусы. И потом, я из другого поколения артистов. Поколения, которое оказалось востребовано на Западе, – и у нас уже была возможность уехать туда работать. После Большого театра я 2,5 года протанцевал в Америке, потом в Европе. А по возвращении в Россию танцевал уже не в Большом, а в Мариинском театре – согласитесь, весьма необычный вираж карьеры. После Мариинки я долго работал у Андрея Петрова в «Кремлевском балете».
 
– И никаких привязанностей?
– Если будет интересная работа в Китае – поеду и в Китай. Не место красит человека. Я сам себе режиссер. Куда хотел, туда ехал – и, в принципе, все получалось.
 
– А как быстро вжились в Америке в систему Баланчина? Ведь она существенно отличается от стиля классического балета, там даже нагрузка зачастую идет на другие мышцы.
– В советское время в балетной школе воспитывали так, что мы могли работать в любой труппе. Да, это требовало адаптации. Но нет ничего невозможного. Когда мы в 1988 году с Ниной Ананиашвили приехали в Нью-Йорк, уже через несколько дней нам предстояло танцевать в спектаклях Баланчина. Все вокруг были уверены, что это будет провал. Но всё оказалось наоборот – мы привнесли в отношения на сцене между балериной и танцовщиком что-то свое, непривычное для этих постановок.
 
– Вы завершили карьеру танцовщика в 36 лет. По собственному ощущению – не рановато ли?
– Нет, мне жалеть не о чем. Хотя многие сетуют – эх, жаль, что ты рано ушел. Но за свою недолгосрочную, казалось бы, карьеру, помимо Большого и Мариинского театров, я перетанцевал у Бежара, у Барышникова, в Гранд-опера у Нуриева, в Ла Скала – чего еще желать? Великие труппы, интересные роли – у меня всегда было много работы. А в 33 года я получил травму. И даже с ней какое-то время танцевал, и никто не знал, что это настолько серьезно. У меня был разрыв крестовидной связки, и я стал бояться делать на сцене те движения, которые всегда делал с легкостью. Поневоле пришлось задуматься – а что дальше?.. Свой выбор я сделал. И считаю, что вовремя.
 
– Балет – искусство молодых?
– Все индивидуально. Майю Михайловну Плисецкую я готов смотреть и сейчас. Но таких балерин единицы.
 
– Исключения, которые лишь подтверждают правило?
– Именно так. Отец всегда говорил: танцевать-то можно, смотреть нельзя. (Улыбается.) Хотя есть исключения. Барышников до сих пор блистательно танцует. Правда, не «Лебединое озеро» и не «Щелкунчика», а современные постановки – но лучше него их никто не станцует. Майе Михайловне сейчас 82. И ее мастерство настолько завораживает, что даже не делая каких-то балетных движений, она просто поражает человека своей энергетикой. Тот номер, который поставил для нее Бежар, я уже видел раз 35. И с удовольствием смотрел бы еще и еще. А сам я, несмотря на уход со сцены, с балетом не расстался. Много ставлю.
 
– Если не ошибаюсь, ваша карьера балетмейстера началась с восстановления балетов из дягилевских «Русских сезонов»?
– На самом деле у меня нет амбиций балетмейстера. Скорее, я режиссер. Могу быть художественным руководителем проекта. Совершенно спокойно могу делиться полномочиями, делегировать их кому-то – если вижу, что человек талантлив и может сделать что-то лучше, чем я. Не потому, что я непрофессионален. Я достаточно профессионален. И если возникает надобность, всегда поправлю, помогу. Такой удачный тандем у нас был, например, с Уэйном Иглингом в постановке «Синего бога». Я дал ему полную музыкальную раскладку, как это себе представляю. Он вставлял туда свои хореографические номера. А дальше я склеивал это со светом, со звуком, с лазерами и т. д.
 
– И никакой творческой ревности?
– Нет, абсолютно. Наверное, Господь дал мне способность видеть со стороны. Есть танцовщики-исполнители, а есть танцовщики-режиссеры. Мне, видимо, было больше свойственно второе – вылезти из своей шкуры и посмотреть на себя извне. Когда мне нужно было танцевать вечером в каком-то спектакле, мог совершенно спокойно днем лечь поспать и за полчаса мысленно пройти всю партию. Причем эта особенность еще в детских играх проявлялась. Помню, очень любил играть в солдатиков, выстраивал и разыгрывал с ними какие-то комбинации. Наверное, это была детская мини-режиссерская проекция того, чем занимаюсь сейчас. (Смеется.)
– Причем вы ставите не только балеты?
– У меня много разных проектов. Есть шоу – в цирке поставил спектакль «Волшебник Изумрудного города», уже восьмой год подряд делаю в Гостином дворе новогоднюю елку со смешариками. Делал творческий вечер для Жасмин, для Аниты Цой, для Тамары Гвердцители – многим артистам. Поставил две оперы – «Сказание о невидимом граде Китеже» в Мариинке с Валерием Гергиевым и «Евгения Онегина» для Центра оперного пения Галины Павловны Вишневской. Но и амбиций оперного режиссера у меня тоже нет. Однажды спросил у Юрия Темирканова: «У вас такие замечательные постановки «Пиковой дамы» и «Евгения Онегина». Почему же больше ничего не ставите?» Он спокойно посмотрел на меня: «А я в них все сказал». Я как-то не сразу его тогда понял. А сейчас разве что еще «Пиковую даму» поставил бы, и все – я выразился в опере.
 
Точно так же у меня и с драмой. Я сыграл Есенина в Японии. И хотя мне это было очень интересно, нет желания рвануть в драму. Как у моей сестры Илзе – она занята во многих драматических спектаклях.
– И в кино снимается.
– Да, и в кино. Я тоже в кино снимался. Но, опять же, – снялся и понял: либо мне нужен очень хороший режиссер, у которого я был бы пластилином в руках и готов был делать все, что он скажет. Либо мне самому нужно быть режиссером и брать на себя ответственность за других артистов.
 
– Вы упомянули «Евгения Онегина». Как известно, Галина Вишневская раскритиковала одноименную постановку Дмитрия Чернякова в Большом театре.
– На вкус и цвет товарищей нет. Если кому-то нравится версия Чернякова – пожалуйста, она имеет право на жизнь. Мне же очень хотелось сделать Галине Павловне подарок ко дню рождения. И поэтому поставил «Онегина» так, как хотела она. Я понимал, что к этой опере у нее свое личное отношение – она пела в ней когда-то, спектаклем дирижировал Мстислав Леопольдович (Ростропович, муж Галины Вишневской. – Е. К.). Он так рано ушел из жизни… И мне как режиссеру в данном случае было абсолютно не зазорно прислушаться к ее мнению. Галина Павловна – очень умный и талантливый человек, с богатым жизненным опытом, она имеет полное право на свое видение спектакля. Мне было даже приятно, что я в какой-то момент мог раствориться в ее видении. В итоге она осталась очень довольна. Кстати, 10 декабря вы сможете увидеть этот спектакль на гастролях в Красноярске.
 
– А как вы вообще относитесь к осовремениванию классики?
– Ничего против не имею. Как говорится, все виды искусства хороши, кроме скучного. Если публике интересен такой подход – ради бога! А мне по духу ближе стиль Франко Дзефирелли. Многие режиссеры не воспринимают такую тонкую качественную реконструкцию. Им кажется, что нужно найти свое видение. А я думаю, что уметь реконструировать другую эпоху, проникнуться ею – это тоже дар. Как Дзефирелли снял фильм «Иисус из Назарета» – он был сделан по библейским сказаниям и картинам, созданным на эту тему за всю историю человечества! Он талантливый человек и может пользоваться чужими интерпретациями, не боясь потерять что-то в своей личности.
 
– От чего отталкиваетесь вы в своих постановках?
– Всегда иду от композитора. Работая над «Онегиным», многое прочел о жизни Чайковского, Пушкина, об их отношении к этому произведению. То же самое было и в работе над «Китежем». В клавире, как правило, очень много пометок от композитора, поясняющих, что он вкладывает в ту или иную сцену.
 
– Но можно ведь идти и от противного и вкладывать в это что-то совершенно другое?
– Да, но тогда музыка не соответствует тому, что на сцене. Если режиссер считает, что композитор, драматург или либреттист – дураки, а он поставит по-новому – такая концепция мне меньше импонирует. Предпочитаю продолжать и развивать то, что было создано до меня, но рассматривая это по-своему. Я вообще режиссер-реставратор. И, в частности, этому принципу следовал, когда начинал проект «Русские сезоны – XXI век». Занимаюсь им уже 18 лет.
 
– Что вы имеете в виду, говоря о реставрации?
– На самом деле она относительная. Кроме каких-то фотографий и эскизов, от дягилевских спектаклей ничего не сохранилось. И, по сути, мы выпускаем новые постановки на тему эскизов и декораций того времени. Как, впрочем, и любая современная постановка классического балета очень отдаленно напоминает то «Лебединое озеро» или «Спящую красавицу», какими они были изначально. И тем удивительнее для меня реакция критиков, когда они мне пеняют, что у Дягилева были другие костюмы. А вы видели, спрашиваю? Ну, говорят, нам так кажется – мы же видели эскизы! И старые костюмы, мол, гораздо темнее. Ну конечно – за сто лет любая тряпка выцветает и превращается в кусок хлама! Смотришь на нее и думаешь: неужели в этом костюме выходил Шаляпин?..
 
– Но ведь эскизы, дошедшие до нас, тоже утратили свои первоначальные краски.
– Поэтому больше полагаюсь на эмоции свидетелей эпохи. Когда читаю, что спектакли Дягилева были настоящим буйством красок, перекладываю это буйство на сегодняшний день. Не стоит забывать, что восприятие мира у людей изменилось. Тогдашнее мироощущение вообще было менее красочным. А сейчас мы постоянно видим по телевизору яркие оттенки. И эти оттенки я переношу и на сцену, подтягиваю все ощущения под современность. Незачем пытаться погружать людей в атмосферу прошлого века. Взгляните на костюм Коли Цискаридзе в «Синем боге» – у самого Нижинского он был беднее. Да, мы взяли за основу старый эскиз Бакста. Но воплотили его в современной технике. Чтобы и для нашего зрителя это стало таким же чудом, как и для зрителей прошлого.
 
– Кстати, а насколько долговечны ваши спектакли?
– «Жар-птицу» и «Шахерезаду» я подарил Мариинскому театру. И это единственные спектакли, которые за 15 лет не ушли из репертуара Мариинки. «Синий бог» поставлен недавно, но прошел уже 16 раз.
 
– Внушительно. У Дягилева он прошел всего семь раз…
– Мне кажется, в той постановке была проблема с музыкой. Я нашел оригинальный материал – он очень слабый. И как мы ни пытались его переанжировать, сделать какую-то новую оркестровку – ничего не получилось. А потом мне посоветовали послушать музыку композиторов, которые писали в то время. Рассмотрел 5–6 вариантов. И когда начал читать биографию Скрябина, стало понятно – вот оно! Скрябин увлекался Индией, он мечтал, чтобы его «Поэма экстаза» и «Божественная поэма» звучали в индийских храмах. Вместе с Рерихом в этих полуразрушенных храмах они хотели воссоздать новое направление в музыке и в восприятии духовных ценностей через музыку. И когда открылся занавес на премьере нашего «Синего бога», я понял: Скрябин мечтал, чтобы его музыка звучала именно в таких декорациях. Возможно, не все разделят мое понимание. Но в прошлом году мы возили «Синего бога» в Канны – прошло с огромным успехом. Новая интерпретация имеет полное право на жизнь. Кстати, Дягилев ездил на запад, мы поехали также и на восток. Показывали наши спектакли в Екатеринбурге, Челябинске, Новосибирске. До Красноярска, к сожалению, пока не доехали. Но это вопрос к местным властям и промоутерам – если они нас поддержат, с удовольствием приедем.
 
– Вы занимаетесь еще и постановкой модных дефиле, не так ли? Какое отношение это имеет к балету?
– На самом деле, до Дягилева мода как таковая вообще не существовала. Была светская мода – люди красиво одевались, ходили на балы и приемы. А понятие моды начало развиваться после приездов Дягилева в Париж. Женщины видели на сцене интересные костюмы, переносили их в жизнь. После выхода «Шахерезады» в моду вошли шаровары, тюрбаны, восточные декоративные элементы убранства домов – все это стало влиять на развитие моды как таковой. А мода от-кутюр вообще пошла от Бакста и Головина, оформлявших спектакли Дягилева. До сих пор Гальяно и Живанши пользуются эскизами и расцветками, которые использовали Бакст, Бенуа, Головин.
 
– И первыми моделями были артистки русского балета?
– Совершенно верно. Обычные женщины считали для себя неприличным фотографироваться в каком-то платье, чтобы потом помещать снимок в журналах, – это был моветон. А артистки делали это с удовольствием.
 
– У вас у самого, Андрис Марисович, есть предпочтения в модной одежде?
– Есть такой театральный модельер Смальта – на мне хорошо сидит его одежда. Мюглер был очень хорош, но он сейчас перестал выпускать коллекции. А Версаче вообще много работал с Бежаром, он очень хорошо чувствует фигуру балетного танцовщика. Поэтому все, что от Версаче, мне идеально подходит. Пиджак 52-го размера от Версаче могу брать без примерки. Илзе привезла мне один такой пиджак из поездки – и не ошиблась.
 
– А еще в каких повседневных жизненных удовольствиях себе не отказываете? Может, в кофе?
– Предпочитаю чай. (Улыбается.) Но когда бываю в Италии, непременно выпиваю чашку капучино в каком-нибудь красивом месте. В Венеции – на площади Сан-Марко, в Риме – когда улетаю из аэропорта Фьюмичино. Покупаю капучино минут за десять до взлета – это уже как ритуал.
 
А еще очень люблю скейт. С дочкой Ксюшей мы часто катаемся на Ленинских горах. Когда-то мы ездили туда гулять с отцом. Знаковое для нашей семьи место…
 
– Ваша дочь тоже обучается балету. Хотя зачастую многие творческие люди не хотят, чтобы дети продолжили их в профессии.
– Решение по этому поводу принимала моя супруга Катя. Я с ним согласен лишь частично – слишком уж много сегодня проблем в области культуры и искусства. Раньше это была очень статусная профессия. Отец получал 500 рублей в месяц – столько же получал директор завода. Ощутимо, да? Не безумные деньги, но по тем временам они соответствовали труду, вкладываемому в профессию. А на сегодняшнюю балетную зарплату в Москве не прожить. К тому же в профессии очень большой травматизм, да и составляющие внутренней театральной жизни ныне не те. Раньше было много талантливых людей, которые полностью отдавали себя театру. А сейчас театр превращается в производство – надо гнать новые постановки, окупать их. Не до искусства.
 
– Печальная картина…
– Вы знаете, я сейчас с большим пиететом смотрел выступление ребят на конкурсе Улановой. Лет десять назад мальчиков и девочек на таком конкурсе было бы одинаково. А сегодняшний мир неадекватен – мальчики понимают, что где-нибудь в торговле они, не напрягаясь, могут заработать в разы больше. И какая судьба ждет детей, которые сейчас кладут свое здоровье ради балетного искусства?.. Поневоле задумаешься: а хочешь ли ты такого для своего ребенка? Я не знаю, сложится ли у Ксюши с балетом, останется ли она в этой профессии. Но как бы то ни было, очень хочется надеяться, что отношение к профессиональному искусству в нашей стране в ближайшем будущем изменится. Иначе я не представляю, кто завтра пойдет обучаться этой нелегкой профессии.


Версия для печати





Комментарии к материалу "Андрис Лиепа: Я сам себе режиссер"


новые в начале новые в конце

Реклама

Новости:


Все новости

Похожие материалы:

Опрос

В каких изданиях вы предпочитаете читать интервью?

— деловых — бульварных — общественно-политических — специализированных


Выберите свой ответ, просто кликнув по подходящему варианту.
Всего ответов: 17150

Подробнее