Актерская карьера меня не интересовала

Альгис Арлаускас / Daily Talking, 2015-09-20, Андрей Морозов
Театр и кино / опубликовано 02.02.2015



Альгис Арлаускас
Популярный актер советского кино  признался, что режиссером решил стать после роли в фильме "Юнга Северного флота". В интервью он рассказал о том, почему не стал учеником Эдьдара Рязанова, как его мать оказалась на похоронах Сталина, и что заставило его эмигрировать в Испанию. 

- Альгис, ваша актерская биография началась очень интересно, вы довольно быстро стали популярным. Потом внезапно исчезли. Почему?

- Я исчез для массового зрителя, потому что ушел из театра и  на время с большого экрана. Но вы правы, актерская биография у меня началась очень стремительно.

- Еще как! Вы играли главную роль в «Спортлото-82». Сняться у Гайдая мечтали многие, и вам повезло…

- Это не самый удачный фильм у него.

- У вас была замечательная компания – Пуговкин…

- …Филиппов, Гребешкова, Кокшенов. Замечательная компания. Я благодарен судьбе, что снимался у Гайдая. Мы с удовольствием играли, думали, что фильм будет самым лучшим у Гайдая. Но вот получилось то, что получилось. Это было начало его спада.

- Но эта  роль повлияла на ваше успешное поступление во ВГИК…

-  Во ВГИК поступил через год, и тут же снялся в фильме «Взятка». В нем играли замечательные актеры – Лидия Федосеева-Шукшина, Анатолий Ромашин, Марина Левтова. Замечательный фильм, его почему-то сейчас не показывают. Все старые фильмы показывают, а его нет. Наверное, актуальный.

Через год снялся в колоссальном  первом советско-американском сериале  «Петр Великий». У меня была большая роль отца Феодосия. В сериале снимались Наталья Андрейченко, Борис Плотников, Всеволод Ларионов, Максимилиан Шелл, Омар Шериф. К сожалению, советский зритель не увидел этого фильма. Поэтому и кажется, что я пропал, хотя сниматься продолжал.

- Почему его не показали в Союзе?

- Права были у американцев, он и снимался для Голливуда.  В девяностые он появился на DVD, и даже показали на каком-то канале.

- Но тогда вас уже не было в стране…

- Да, я уехал, можно сказать, на пике своей популярности. Она, правда, была недолгой, всего два-три года, когда вышли сначала «Спортлото-82»,  потом «Любовью за любовь». Но актерская карьера меня,  в принципе, никогда не интересовала.

- Почему?

- Потому что с раннего возраста мечтал о режиссуре. Во ВГИК поступал в шестнадцать лет,  после съемок в «Юнге Северного флота».

Мне было пятнадцать, когда я снялся в этом фильме, и тогда решил, что буду заниматься кино, и обязательно режиссурой. Но во ВГИК меня не взяли, понятно, что по возрасту. Чтобы чем-то заняться, поступил в Щукинское училище, стал актером. Стал им поневоле.

Три раза поступал на Высшие режиссерские курсы. Первый раз пробовал попасть  к Рязанову, но срезался на экзамене.

- Как?

- Думаю, что из-за нервов. Нужно было сделать режиссерские и актерские этюды, а я, наверное, слишком нервничал. В то время я работал актером в ТЮЗе, и мое поведение было актерское, да и характер тоже был таким же. Актеры, как дети,  ищут внимания,  хотят быть в центре внимания. Такой вот актерский эгоизм.

Второй раз на Высших режиссерских курсах показывался Юрию Чулюкину, который  снял фильм «Девчата», но не поступил.  Только с третьего раза мне удалось поступить во ВГИК на режиссуру документального кино. Мне очень понравилось, и поэтому актерская профессия ушла на второй план. Сниматься продолжал, но это уже не было приоритетом.

В начале  девяностых уехал в Испанию, и режиссура стала для меня главным делом.

- Уехали, потому что в стране была трудная жизнь?

- Конечно. Моя мать была испанкой,  у деда был дом в Испании.

ВГИК я закончил в 1987 году, а в 1991 году документальное кино перестало существовать – не было снято ни одного фильма. Да и на «Мосфильме» тогда вместо  снимали три фильма в год, хотя раньше выпускали по сто двадцать фильмов в год. «Центральная студия документальных фильмов» просто закрылась. Ничего не было. В советское время документальное кино существовало на государственные дотации.

 Надо было или идти в таксисты, или менять профессию.  Мне повезло: в Испании предложили работу по профессии. Три года снимал там документальное кино.

Сначала я поехал с дочерью, моя жена актриса Мария Шиманская с сыном остались в Москве. За год мы устраивали гнездо, а потом и жена с сыном приехали. Когда перестал снимать кино, начал преподавать актерское мастерство. Марина тоже выучила язык и стала преподавать. Мы решили организовать свою театрально-кинематографическую школу, которая была построена на принципах русской театральной традиции – Михаил Чехов, Евгений Вахтангов, Константин Станиславский.

- Вам было тяжело перестраиваться в Испании после жизни в Союзе?

- Для меня это не было проблемой. Наполовину я испанец, и с 1974 года, ежегодно выезжал в Испанию, навещал родственников. Для  жены Марины это был  психологический слом. Мало того, что после социализма она оказалась  в капитализме,  она еще не знала языка. В Союзе Марина была известной актрисой, играла в кино, в студии Табакова. Вдруг она попадает в страну, где ее никто не знает, она не знает языка, нет работы. Это был такой переворот судьбы. На это Марина пошла ради семьи, детей. Хотя я понимаю, что если бы она осталась в России, то была бы одной из самых медийных актрис. Но постепенно выучила язык, и теперь преподает в нашей школе, и абсолютно счастлива.

- Вы снимались в легендарном фильме «Юнга Северного флота». Какие у вас остались впечатления?

- Сценарий написали Вадим Трунин и Эдуад Тополь. Режиссером был Владимир Роговой, он снял культовый фильм «Офицеры».  На съемках меня поразила  атмосфера. Это было ощущение братства, и что кино делается компанией. Фильм снимали в Севастополе и на Соловках, где были великолепные виды.

- Это был ваш первый фильм?

- Нет, до него я снимался на телевидении, когда мне было девять лет. «Юнга…» – мой первый полнометражный фильм. В нем снимались Игорь Скляр, Валерий Рыжаков, Михаил Кузнецов, Василий Лановой. Легендарные актеры. Сам фильм, места съемок, люди – все это меня очень захватило, и у меня было ощущение, что мир прекрасен.

- С Кузнецовым вне съемок общались?

- Нет. Довелось общаться с Лановым, потому что  учился в Щукинском, а он был нашим педагогом. С Валерой Рыжаковым встречался, с Игорем Скляром довольно долго общались, он у меня в Москве жил, когда  приехал поступать в театральный из Курска, но его не взяли.  Тогда он поехал в Ленинград, поступил в ЛГИТМИК. Потом нас всех разбросало, но любовь к кино, его атмосфере, к состоянию творческого процесса и братства остались. Мне кажется, что именно из-за «Юнги…» я до сих пор занимаюсь кино.

-  Правда, что ваши родители были крупными партийными работниками?

- Отец  был одним из руководителей литовского комсомола. Потом его отравили учиться в ВПШ. По окончании ее  стал заниматься издательской деятельностью, руководил газетой. Мама была помощницей Долорес Ибаррури. Есть уникальные кадры, где на похоронах Сталина у его гроба стоит Долорес, а за ней моя мать.

Долорес очень ценила ее, и можно сказать, что мать была ее правой рукой по работе в коммунистической партии Испании. Поэтому франкистская  полиция внесла ее в черные списки, и она не могла вернуться в Испанию, хотя очень хотела. Нас она воспитала меня  так, чтобы я вернулся. Поэтому мой отъезд из страны нельзя назвать эмиграцией, я репатриировался.

- Работая в испанской коммунистической партии,  ваша мать занималась подрывной работой в Испании?

- Все было очень серьезно. Испанская коммунистическая партия была запрещена, и она засылала своих людей из СССР в Испанию, чтобы вести подпольную работу. Моя мать даже закончила школу подрывников-подпольщиков в Уфе в 1943 году. Была такая школа для молодых коммунистов европейских компартий. В ней учились поляки, румыны, немцы, французы, итальянцы, испанцы. Моя мать училась передаче секретной информации, бросанию гранат, прыжкам с парашютом. Но ее подвело здоровье, и она осталась в Союзе.

- Она искренне верила в коммунистические идеи?

- Абсолютно. Отец и мать  были искренние коммунисты.

- Даже наблюдая то, что было в стране?

- Они считали, что это временные трудности. Мать умерла убежденной коммунисткой в 1984 году, ее похоронили в Москве, как и отца.

А мы в Испании не эмигранты. У нас двойное гражданство.

- Вы снимаете фильмы и в России. Значит, на два фронта живете?

- Получается так. В России снимаю фильмы. Три года назад снял для Первого канала документальный фильм «Женщина под грифом «секретно».

- Кажется, вы были недовольны как с ним поступили?

- Мне не понравилось, что поменяли название и поставили в эфир в последнее воскресенье августа в половине первого дня. Сколько человек его тогда посмотрело? Хотя все предыдущие мои фильмы показывали всегда в прайм-тайм. Почему так поступили  с этим фильмом я не понял.

- Марина Разбежкина говорит, что документальное кино в России находится в упадке. В Европе дела у него  обстоят лучше?

-Документальное кино снимается на гранты и помощь Европейского сообщества, в Испании помогает правительств. Система грантов в Европе появилась гораздо раньше, чем в России. Источники финансирования есть. Никто денег на блюдечке с голубой каемочкой не дает, но есть право доказать, что режиссер может снять фильм.

- То есть у них проще, чем в России?

- Проще. Тем более, что есть не только телевизионные программы, но и целые каналы документального кино, фестивали документального кино. Есть ВВС, во Франции – АРТЕ. В принципе, никаких стенаний по поводу того, что документальное кино никто не смотрит, нет. К нему нормально относятся. Возможно, оно сложное для массового зрителя, но определенные каналы к зрителю проложены.

- Один из ваших фильмов был посвящен баскам. Про них разное пишут – террористы, сепаратисты.  Можно ли их сравнивать с чеченцами?

- Нет, это преувеличение.  Баски – это одна из самых древних европейских наций. Они пережили нашествия готов, кельтов, римлян, арабов. Они не потеряли  ни своей идентичности, ни свой язык. У меня, кстати, тоже часть крови баской есть.

Что касается терроризма, я не буду защищать, скажу лишь, что это была черная страница истории. Сейчас они  перестали убивать, сложили оружие. У меня к ним очень трогательное отношение. Это малый народ, который сохранил свою культуру, фольклор. Это абсолютный феномен –  этнографический, лингвистический и исторический. В Европе больше нет такого феномена. Разве что  армяне, непонятно, как они выжили во время турецкого геноцида.

Когда я снимал фильм о них, мне звонили, спрашивали: как ты там живешь, ведь это террористы. Ничего подобного. То есть где-то точечно что и происходило, но в целом  уровень жизни по степени комфорта и уважения человека у них очень высокий.

У них есть автономия, есть своя полиция, преподавание в школе ведется на баском языке, и при этом сознание, что они могут жить самостоятельно очень высоко в обществе. До 1870 года у них был особый статус. Басков не призывали в испанскую армию. Испанские короли приносили присягу  парламента басков с пятнадцатого века, клялись, что не предадут их.

Когда они потеряли свой особый статус, то это стало поводом для двух гражданских войн. Они всегда были самостоятельны, и хотят попробовать жить так, как каталонцы, которые тихой сапой добились себе некоторых прав. В отличие от каталонцев баски более прямолинейны – могут сказать, что думают в лицо, или бомбу подложить. Каталонцы стараются решать свои проблемы политическим и экономическим путями. За эту хитрость их называют испанскими евреями. В политическом плане они продвинулись к независимости намного дальше, чем баски, и уже близки к референдуму о самоопределении.

- Директор Европейской киноакадемии  в интервью говорила мне, что в Европе снижается интерес к кино, люди стали меньше ходить в кинотеатры. Вы замечаете это в Испании?

- Заметно, что закрываются кинотеатры, их стало меньше. Начинаются разговоры, что кино находится в ж…  Но вдруг появляются два-три фильма, испанские, они делают кассу, приносят большую прибыль, и все говорят, что кино возрождается.

Я думаю, что это следствие общего экономического кризиса. Это не говорит о кризисе в кино. Оно пережило бум телевидения, переживет интернет и видеоигры. Кино, как искусство, способ общения, думаю, преобразится технологически – в 3D, 4Dили 5D, может, будет кино с запахами, или стереоскопическим, когда актеры будут ходить мимо зрителя. Может, это будет новая форма спектакля, зрелища, в котором человек нуждается. Ему нужно смотреть что-то в присутствии публики. При этом театр – совсем другое искусство.

- В Испании любят театр?

- В Валенсии, Барселоне, Мадриде есть свои театральные культуры. Мы живем на севере, в стране басков, и там с ней сложновато. В ней больше другой культуры – танцевальной, хоровой, скульптурной, музыкальной, спортивной. С театральной не сложилось. Возможно  потому, что фашистская диктатура запрещала баский язык и вообще любые проявления баского национального сознания.

- Ваша мать дружила с семьей хоккеиста Харламова. Вы его знали?

- Мать Валерия, Бегония, была подругой моей матери. Я лично Валерия не знал, был знаком только  с его отцом и сестрой. На испанском телевидении сделал документальный сериал «Испанцы в России». Было снято десять серий, каждая рассказывала про отдельного человека. Была серия и про Валерия Харламова.

- В России до сих пор очень жива ностальгия по советскому прошлому. Вы по нему скучаете?

- Это очень сложное чувство. Есть вещи, по которым скучаю, бывает, что не хватает того общения между людьми, которое было раньше. Если говорить о кино, то несмотря на цензуру, оно было – был Тарковский, Полока, Аскольдов.

Ностальгия по советскому времени есть, но я понимаю, что тогда все было эфемерно, все было построено на обмане, и так жить дальше было нельзя.

- Сейчас стало честнее?

- Сложно сказать, потому что я не могу сказать объективно, так как двадцать лет живу в другой стране.

- Но, бывая в России, чувствуете фальшь?

- Безусловно. Когда началась перестройка, мы не осознавали, к чему она может привести. Когда увидели результат, то стало понятно, что об этом не мечтали. Есть, конечно, положительные вещи. При этом понимаю, что в России дикое количество проблем – социальных, политических, со свободой слова, демократией.

- И с кино…

- И с кино. Шедевров, к сожалению, не появляется. Хотя бы на уровне Серебряного века советского кино – шестидесятых годов. Я обожаю кино этих  лет – Аскольдов, Хейфиц, Хуциев, Кира Муратова, Тарковский, Климов. Золотой век кино – это двадцатые, а шестидесятые – Серебряный.

Думаю, что пройдут еще два поколения в России, и появится новое, которое открестится от прошлого, и начнет строить новую реальность на новых принципах.







Реклама

Похожие материалы:

Опрос

В каких изданиях вы предпочитаете читать интервью?

— деловых — бульварных — общественно-политических — специализированных


Выберите свой ответ, просто кликнув по подходящему варианту.
Всего ответов: 17544

Подробнее