Я счастливая акриса

Татьяна Пилецкая / Daily Talking, 2018-07-02, Андрей Морозов
Театр и кино / опубликовано 02.07.2018



Татьяна  Пилецкая
Ее рисовал Петров-Водкин, снимал в своем фильме классик совеского кино Григорий Козинцев,  приглашал обедать Александр Вертинский. О том, почему после фильма «Разные судьбы» у нее больше не было главных ролей, как ходила к генералу НКВД на Лубянку хлопотать за арестованного отца, и какие костюмы были у героев  «Золушки» кинозвезда пятидесятых годов рассказала в интервью.

- Татьяна Львовна, в Русском музее есть ваш портрет -  картина Петрова-Водкина «Девочка с куклой». Вам было девять лет, когда вы позировали известному художнику. Как это случилось? 

- Мой папа был инженер-химик, работал в лаборатории  Колецкого в Шувалово.  Однажды жена Колецкого сказала папе: «Мы познакомились с художником, он живет недалеко. Завтра он будет у нас в гостях. Людвиг Львович, приходите и вы с супругой, мы и вас с ним познакомим».

Потом я просила папу написать воспоминания о том, как он познакомился с Петровым-Водкиным. Он написал, что пришел, когда их еще не было. Потом появился Кузьма Сергеевич с Марией Федоровной. Он был невысокого роста, наголо бритый, с очень внимательными, колючими серыми глазами. Папа говорил, что казалось, что он  прошивал взглядом и видел человека насквозь.

Так началась дружба моего папы с Кузьмой Сергеевичем, продолжалась она до самых последних дней.

Кузьма Сергеевич очень не любил,  когда кто-то присутствовал во время его работы, кроме отца. Он  не только прислушивался к мнению папы, но и никому не разрешал брить себя, доверял это только папе. Папа был ходячей энциклопедией, сам чудно рисовал, замечательно пел, писал стихи, играл в самодеятельности в Народном доме.

Когда я родилась, меня крестили на дому, на Таврической улице. Кузьма Сергеевич изъявил желание быть моим крестным, и мне кажется, что так он вложил в меня искорку творчества.

- Вы помните, о чем  говорили с ним?

- Он был очень сдержан в эмоциях, малоразговорчив, мало улыбался. Ко мне  относился хорошо и во время сеансов, понимая, что девчонке сложно сидеть неподвижно два часа, говорил: «Тата, иди потанцуй».

Наши дома в Сиверской, были рядом, папа снял дом напротив дома Кузьмы Сергеевича.  Однажды Кузьма Сергеевич привез крокет, такие маленькие воротики, в них надо было мяч загонять, и в амбаре с земляным полом играл с нами. Вечерами взрослые играли в лото. Я им, конечно, мешала, мне тоже хотелось. Но бабушка была суровая…

-  Вы успешно и много снимались в конце сороковых и начале пятидесятых, но сначала закончили Вагановское училище. Как вы поступили  в него?

 - В нашей коммунальной квартире, рядом с парадным входом, жила семья Рындиных – Ксения Андреевна, Борис Михайлович, дочка Аля и сын Юра. Я любила приходить к Ксении Андреевне, помогала ей мыть посуду. «Кем ты хочешь быть?» - спрашивала она меня. «Посудомойкой». Мне нравилось мыть чашки с вишнями.  Аля заканчивала хореографическое, и все время меня крутила, вертела. «Отдайте Тату в хореографическое, - сказала она маме. – Смотрите, какая она гибкая».

Война началась 22 июня, а уже 3 июля наше училище вместе с Кировским театром отправили на Урал, в Молотов. Но сначала наши классы попали в Кострому, там был дом отдыха ВЛКСМ. Нас, те, кто постарше, и малышей разместили на нескольких дачах. Помню, все время хотелось есть. Малыши недоедали свои обеды,  и я брала у них тарелки: «У тебя суп остался, давай сюда».

Я любила убегать на берег Волги и танцевать. Недели через две, когда  танцевала,  увидела над Волгой самолет со свастикой. Я побежала к воспитателям в ужасе. А нас уже собирали, посадили на пароход и мы четырнадцать суток шли сначала по Волге, потом по Каме, Белой.

Привезли в глухое село, в пятидесяти километрах от Перми. Поселили нас, восемнадцать девочек, в бывшей школе. Вместо кроватей были топчаны, а вместо матрацев сенняки. Знаете, что это такое?.. Тот же матрац, только набитый сеном.

Там мы прожили больше года. Условия были никакие, и мы занимались через пятое-десятое.

На следующее лето нас перевезли, поближе к Перми, в село Нижняя Курья. Там мы прожили до конца войны. Занимались, держась за скамейки в Доме культуры.

- Родители остались в Ленинграде?

- Да.

- И никакой связи не было? Вы ничего о них не знали?

- Писал обычно папа. Рядом с домом, где мы жили, был исполком, к нему на лошадях привозили  эвакуированных из Ленинграда. Мы все прилипали к окнам, у всех родители остались в городе. А с каким страхом вскрывали письма…

- Вы знали, что происходит в городе?

- Конечно. Нам воспитатели рассказывали, и мы получали письма. У кого-то умер папа,  у кого-то бабушка умерла, все плакали. Моя бабушка умерла в 41-м, ей был 81 год.

А дальше была ужасающая ситуация. Моего папу звали Людвиг Львович, в графе национальность у него было написано «немец». В начале 1942 года его вызвали в милицию: «Вам нужно покинуть город в течение 24 часов». Папа попросил на сборы три дня, так как мама болела тифом, и только-только стала приходить в себя.

Ему предложили поехать или в Казахстан, или на Урал. Он выбрал последнее,  и через три дня с мамой и тетей поехали ко мне на Урал.

Встреча была очень интересная. Это было 7 ноября 1942 года. Нас повезли на пароходике в Пермь на праздничный концерт Кировского театра, и я видела как танцевали Уланова и Дудинская. Ночевать разместили у старшеклассников, они жили в Перми. Утром снова посадили на пароход, и повезли обратно в Нижнюю Курью. Помню, над Камой был туман плотный. А у меня пальтишко тоненькое, почти все износилось. Единственное, что нам давали из одежды – пимы с галошами. Сейчас уже никто не знает, что такое пимы. Это ватные, стеганые, похожи на валенки, с галошами была просто красота – тепло и не промокают.

Мне было холодно. Я устроилась на корме, на  свернутых канатах. Подняла воротничок и задремала. Вдруг меня толкают девчонки: «Просыпайся, просыпайся, тут твои знакомые едут из Ленинграда». Мы понеслись по пароходу, спустились в коридор, и я увидела, что навстречу мне идет папа.

Оказывается, они сели на тот же пароход,  увидели балетных девочек. «Вы из балетного училища?» - спросили они. – А вы знаете, где найти Тату Урлауб?». «Она здесь. Мы ее сейчас приведем».

 Папа взял меня за руку, и сказал: «Пойдем к маме. Только ты не удивляйся, она очень изменилась». Мы зашли в каюту. Первыми словами мамы были: «Тата, у тебя нет хлебушка?».

Когда мы доплыли до Нижней Курьи, я побежала в сельсовет, к председателю, надо было как-то устраивать папу с мамой. Спросила у него лошадь с телегой. «Лошадь вон там стоит, но кучера нет, - говорит он. – Ты сумеешь?». «Сумею».

 Первую ночь они ночевали у нас в общежитии, а потом я нашла для них в селе полуподвальное помещение с русской печкой. Причем, мне запомнилось, что у нее закрывалась труба. Вечером  приходил хозяин и говорил: «Хозяйка, трубку закрой». А утром: «Хозяйка, трубку открой».

Их поставили на довольствие, дали карточки на месяц. Мама еще удивлялась, что им давали сливочное масло большими порциями. Кажется, месяц  их кормили, как блокадников. Потом папу вызвали в сельсовет, и сказали: «Вы уже поправились. Надо работать». Отправили его в село Добрянка, за двадцать километров, работать на кране.

- А он умел на нем работать?

- Нет, конечно. Научился. Каждую пятницу он приходил домой, все двадцать километров пешком, и в понедельник уходил.

Через какое-то время всех, у кого в паспорте в графе национальность было написано «немец»,  собрали в сельсовете. Вызвали и папу. Народу собралось много, целую ночь их продержали в большой комнате, а утром зачитали кого куда посылают.  Папу отправили в Свердловскую область, в Краснотуринск, в лагерь. Там он пробыл пятнадцать лет.

- За что?

- Только за то, что у него в паспорте, в графе национальность было написано «немец».

По счастью, начальником строительства в Краснотуринске был человек, который очень любил искусство. По его просьбе отец два раза организовал праздничные концерты. «Может, вы нам ансамбль какой-нибудь организуете?» - спросил его начальник.

Папа стал главным режиссером в доме культуры Краснотуринска. Это давало ему и его товарищам возможность выходить из лагеря в город. Он очень много поставил спектаклей за те годы. Еще успел закончить режиссерские курсы в Серове, небольшом городе рядом, и ему даже предлагали там остаться.

- Погодите – он в лагере, и вдруг учеба…

- Ему начальник разрешил. Он потом папе даже комнату дал.

Я приезжала к нему, когда уже была взрослой, видела его спектакли. К тому времени, уже сама стала актрисой, снялась в «Пирогове» у Козинцева.

- В Ленинград он вернулся в 1958-м?

- Да. Самое интересное, что все это время мама писала и Ворошилову, и Сталину, и Микояну. Брала характеристики с папиного завода, где он работал начальником лаборатории. И – ничего. Отказ. Отказ. Отказ.

Однажды, после войны, нас с мамой вызвали в милицию. Как сейчас помню, нас встретил капитан Федоров. Он дал нам бумагу, где было написано, что мы с мамой должны уехать к отцу в течение суток. Мама побледнела, когда прочитала. «Меньше надо было писать», - сказал капитан. – Не писали бы, то и забыли бы про вас».

Мы не понимали, что нам делать.  Мало того, что за войну потеряли квартиру, жили в комнате брата на Таврической, она ему полагалась как военнослужащему, так я только закончила училище, начинала работать.

Я вообще не сильный человек, скорее слабый, но в тот момент во мне проснулось что-то. Я пошла на «Ленфильм», к режиссеру Леониду Захаровичу Траурбергу, он поздравлял меня с  ролью в «Пирогове», рассказала ему ситуацию.

«Милая, что я могу сделать, - сказал он. – Я не знаю, чем могу помочь, но у меня есть большой приятель, его зовут Николай Эрдман. Он сейчас готовит программу для ансамбля песни и пляски НКВД в Москве. Я напишу ему записку. Вот его адрес, поезжайте к нему».

Я поехала в Москву, нашла Эрдмана. Не помню, на какой улице он жил, в памяти осталось, что  в какой-то комнате, за перегородкой лежала его больная мать. Подала ему записку от Траурберга. «Ну что я могу сделать, милая, - сказал он, прочитав ее. – Впрочем, сейчас я еду к начальнику ансамбля НКВД. Поедемте со мной, расскажите ему все сами». Тот выслушал меня, и дал записку с номером телефона: «Позвоните по этому номеру генерал-майору Леонтьеву. Расскажите ему все».

Я выбежала на улицу, нашла телефон-автомат…

- Вы что же, прямо с улицы позвонили?

- Да. По прямому телефону. «С вами говорит такая-то артистка балета», - сказала ему. «Я вас слушаю», - ответил генерал заинтересовано. «Мне хотелось бы повидаться с вами по личному делу и поговорить». «Пожалуйста, приходите». Пригласил на Лубянку.

А у меня паспорт перечеркнут, нам с мамой сразу в милиции перечеркнули документы. Как же выписывать пропуск? К счастью,  парень в бюро пропусков не обратил на это внимания, выписал.

Так я оказалась на Лубянке. Единственный раз. Жуткое впечатление. Двери, как зеркальные шкафы. Иду по коридору, справа шкаф, и слева шкаф. Вдруг – бац! – он открывается, и оказывается это дверь.

На каком этаже был кабинет, я не помню. Вошла. Секретарь сказала, что генерал занят, мне нужно подождать. Через какое-то время открывается дверь, входит генерал лет сорока, и уходит в дверцу-шкаф. Секретарь пригласила меня: «Проходите». Я зашла в огромный кабинет, затянутый ковром, в углу стоял письменный стол, на нем много телефонов: красные, желтые, синие. «Здравствуйте, - говорю, - какие у вас интересные телефончики». «Хорошие телефончики, - отвечает он. – Слушаю вас».

Я ему все рассказала. Он тут же позвонил в паспортный стол. Пришел генерал Поддузов, посмотрел мой перечеркнутый паспорт. «Ладно, - сказал он. – Езжайте в Ленинград.  Вот вам мой номер. Через неделю позвоните».

Я позвонила через неделю. «В общем, деточка, - услышала я. – Вы танцуйте, а мама пусть едет к папе».

Потом мы с мамой пошли к генералу Соловьеву, он был Героем Советского Союза, прошел всю войну. У него был кабинет в Главном штабе на площади Урицкого. Рассказали ему о нашей ситуации. Он выслушал и попросил подождать в коридоре. Потом он громко кричал по телефону, так что мы с мамой слышали за дверьми. «Вы что себе позволяете?!..Вы мне всех русских повыгоняете так!...». Это он звонил прокурору города.

Через несколько дней нас с мамой вызвали в милицию. Мы пошли дрожащими ногами, а нам выдали новые паспорта, и на этом дело закончилось.

Спустя годы  я сумела попасть в Большой дом, и поинтересовалась  папиным делом. Мне дали довольно толстую папку, на ней было написано «Леонид Урлауб», потом имя зачеркнуто  и исправлено на Людвиг. Они даже имя точно не знали, представляете, какое было отношение.  В деле я увидела общий приказ командующего Ленинградского военного округа о выселении из города всех немцев и финнов. Мне хотелось спросить: «Что же вы сразу не сказали об этом? Мама столько лет мучилась, не знала за что его забрали, писала заявления, письма руководителям… Хоть бы сказали, что это был общий приказ».

- Высылали только на время войны. Почему сразу не разрешили вернуться?

- Знаете, как у нас это было.. Пока шло дело…

- Что еще было в той папке?

- Папины характеристики, справки с места работы, еще что-то.

- Доносы?

- Никаких доносов. И много-много ответов на мамины заявления: «Отказать  Евгении Урлауб в ее просьбе».

- Как же вы жили в стране, зная, как мучились ваши родители?

- Так. Надо было жить, работать.

- Радовались, когда не стало советской власти?

-  У меня была интенсивная работа в кино, потом перешла в театр, замужество, дети.

- Вы окончили Вагановское  училище, но так и не стали артисткой балета. Почему?

- Потому что  вмешалось кино. После училища я танцевала в кордебалете театра Музкомедии. Одновременно снималась в фильме «Пирогов». Когда съемки закончились, меня пригласил Григорий Михайлович Козинцев. «Ну что, Таня, будете танцевать или пойдете в драмстудию?» - спросил он. Я выбрала драмстудию, она была в БДТ. Моим педагогом была Ольга Георгиевна Казика, с ней мы потом встретились на съемках «Невесты»,  она играла мою бабушку. «Не жалеешь, что оставила балет?» - спросила она меня тогда. «Не жалею».

- Почему после успеха в «Разных судьбах» у вас так и не появилось таких больших ролей?

- Были,  но все меньше и меньше… Понимаете, какая история. В те годы моя внешность не вписывалась в стандарты. Нужны были колхозницы, работницы, почему-то все считали, что на экране должны быть они. Потом ко мне привязалось мнение, что у  меня злые глаза, и все считали, что я злющая, хотя в фильме просто образ был такой – стервы. Поэтому фильмов стало меньше, и предложения были менее интересные.

Но однажды случился решительный поворот. В Доме кино ко мне подошел директор театра Ленком, и спросил: не хотите попробовать в театре? Я согласилась, но честно сказала, что ничего не умею.

- Как ничего? С таким багажом ролей в кино, и – ничего?

- Ничего. Что значило прийти в такую махину? Вы попробуйте выйдете на сцену этого театра  –это ведь аэродром! Зал тогда был рассчитан на 1 700 зрителей. Как я рискнула, до сих пор не понимаю.

Первой ролью была Роксана в «Сирано», ставил спектакль Холмский, он потом стал главным режиссером театра имени Моссовета в Москве. Мы девять месяцев репетировали. Девять месяцев! Сыграли спектакль шестьсот четыре раза, он шел пятнадцать лет.

В этом театре я уже больше пятидесяти лет. Не все, конечно, было гладко…

- Сколько главных режиссеров вы пережили?

- Семь. Столько же директоров. Каждый приходил со своим вкусом, со своими актерами. Кому-то я нравилась, кому-то нет, но я ни на кого не в обиде.

- Вас не пытались уйти? Новая метла по-новому метет…

- Никогда. У меня такая кинематографическая биография! Но, бывало, подойду к стенду, где вывешивали распределение ролей, смотрю, меня нет  в списках. Второй раз – нет, третий – нет.

- Расстраивались?

- Конечно, это страшная травма, но... «Жизнь артиста так неровна и так зависима порой. То за труды тебе корона, то вдруг забвенье и простой. Промчался год. Спектакль сыграла, и юбилей свой провела, И я подумала: «Как мало!  Я больше сделать бы могла»

- Ваши стихи?

- Мои. У меня около ста стихотворений, вышли четыре книги.

- Фильм «Разные судьбы», как и «Дело Румянцева», «Летят журавли» вышли буквально через три-четыре года после смерти Сталина. На экранах появились живые люди, а  не идеологические штампы…

- Со временем герои стали более человеческими… Стало легче выразить себя.

- Страха стало меньше?

- Папины пятнадцать лет в лагере меня закалили. Когда он вернулся, все было разбито, разрушено.

Папа после маминой смерти женился на другой женщине. Недавно  нашла его фотографию, кажется,  семидесятого года, на ней мы вместе с моей дочерью. Посмотрела – какие у него грустные глаза. И вспомнила, как он однажды написал мне: «Таточка, пиши  почаще своему папе, жизнь которого не удалась».

- В «Разных судьбах»  была потрясающая компания актеров. Вы продолжили общение с актерами после съемок?

- С Таней Конюховой и  Юлием Паничем до сих пор переписываемся. Он живет под Парижем.  Мы с ним и по скайпу общаемся, он рассказывает о своей жизни, я ему о своей. Больше ни с кем не общаюсь, а больше никого и не осталось.

 Бруно Артурович был очень интеллигентным, а Ольга Андреевна Жизнева мне все время казалась похожей на маму. Она была очень милой, трогательной женщиной. Равно как и Вера Петровна Марецкая, она меня просто любила. «Ну что ты волнуешься? – говорила она мне. – Почему у тебя руки холодные?». «Вера Петровна, съемки же сегодня». «Ну и что? зачем волноваться? Вот смотри: ты говоришь, он тебе отвечает. Все как в жизни».

- Вам не льстило, что вы, двадцатилетняя актриса, а  в вашу героиню влюблен герой Бруно Фрейндлиха?

- Не думала об этом, выполняла то, что говорил мне режиссер. Я всегда с благоговением смотрела на старших актеров, училась у них. Какие партнеры у меня были! В «Пирогове» Черкасов, Скоробогатов, Чесноков. В «Разных судьбах» Жизнева, Фрейндлих, в  фильме «Мать» Марецкая, в «Дело 306» Марк Наумович Бернес.

Я и сейчас учусь. Смотрю на актрису, радуюсь: как хорошо работает. А бывает и так, что смотрю на нее и думаю: что же ты милая делаешь вид, что ты плачешь? Ну дай слезинку, что же ты кривишь физиономию? Все вижу, все подмечаю.

- В театры ходите?

- Конечно, хожу. А как иначе? Я люблю смотреть все… У меня была приятная работа. Вы видели сериал «Вербное воскресенье?»… Напрасно не смотрели. Что я тогда вообще с вами разговариваю? Восполните, пожалуйста, этот пробел. У меня там замечательная роль – бывшая балерина.

Это не просто сериал ни о чем, он очень человеческий. В нем играет великолепный Олег Басилашивили. Когда-то он был моим партнером в фильме по чеховскому рассказу «Невеста». Сериал снимал совершенно великолепный режиссер Антон Сиверский, и я благодарна ему, что он настоял на том, чтобы эта роль досталась мне, на нее претендовали много актрис. За нее я получила вторую премию – особый приз кинофестиваля «Созвездие»  за лучшую роль в телевизионном кино.

- Вы снимались в  «Золушке», в эпизоде на балу. Несколько лет назад фильм раскрасили. Вы, наверное, помните, какими были костюмы. Насколько раскраска совпадает с тем, что было?

- Мне звонили,  спрашивали, какого цвета было мое платье, и вообще как я отношусь к тому что фильм будут раскрашивать. Я тогда  ответила: «В те годы уже были цветные фильмы, но если режиссер и оператор решили, что будут снимать черно-белый фильм, значит, у них была такая точка зрения».

- Но декорации и костюмы были цветными.

- Конечно, цветные. У меня было чудное парчовое, голубое платье. Однако, в раскрашенном варианте у меня получилось  платье совершенно другого цвета, и появились жемчуга на шее.

То, что сделали – ничего похожего не было на съемках. Консовский-принц не был в синем колете, он был черный. Золушка была не в розовом, а в беленьком платьице.

- В своих  интервью вы рассказываете о доме на Таврической. Эта квартира принадлежала вашей  бабушке?

- Да. Доходный дом.

- Были разговоры, что новая власть может вернуть наследникам прежних хозяев дома и квартиры. У вас не было мысли обратиться к губернаторам, чтобы вам вернули квартиру?

- Мы с мужем говорили на эту тему, и я смеялась, потому что могла отсудить не просто квартиру, а половину дома. Мою бабушку в ЖАКТе называли домовладелкой, а умерла она в девятиметровой комнате того же дома.

- У вас были фантастические знакомства. Вы были знакомы и с Григорием Козинцевым, и с Александром Вертинским, и многими выдающимися советскими актерами. Это у вас судьба такая или звезды так сошлись?

- Наверное, так сложилась счастливая судьба. Я – счастливая актриса. Во-первых, познала три вида искусства: балет, кино и театр. Во-вторых, у меня вышло четыре книги, я не поэт, но стихи у меня рождаются сами по себе. В-третьих, встречалась с такими интересными людьми. Тем же Вертинским, например. Несколько лет назад я была в Харбине,  там остался ресторан, где он пел. Конечно, его перестроили, но те три ступеньки, по которым он входил, остались подлинными, их оставили.

- Как вы с ним познакомились?

- Это было еще в Ленинграде. Позже, когда  снималась в фильме «Мать», в Киеве, жила вместе с актерами в гостинице «Украина». Александр Николаевич тоже снимался в то время на студии имени Довженко. По вечерам он собирал у себя актеров, рассказывал о своей жизни.

Однажды он пригласил меня на обед: «Таня, я хочу угостить вас борщом с пампушками». Мы пошли в ресторан, и ели борщ, с пампушками – натертыми чесноком булочками.

Вот такие у меня встречи – от Кузьмы Петровича Петрова-Водкина до Вертинского. В моей жизни так много было интересных встреч  с интересными людьми.

- Может, в этом секрет вашей счастливой жизни?

- Наверное, так, хотя и стрессов было достаточно. Я думаю, еще и то, что у меня папин характер, а он был очень легкий. Мама была совсем другой, а он был очень контактный, интересный, очень веселым, может, благодаря этому и выжил.

- Сейчас старожилы говорят, что Петербург уже не тот, каким он был раньше. Вы помните город в разные времена – и довоенный, и послевоенный, и времен застоя. Он, правда, не тот?

- После войны я вместе с нашими девчонками бегала на танцы к нашим шефам, в училище Дзержинского. Они заканчивались в двенадцать ночи. В это время выключали свет в городе, это было или в 45 или 46 году. И я бежала домой, от Дзержинки до Таврической, по темному городу, и у меня не было никакого страха,  что ко мне может кто-то пристать или обидеть.

Если говорить о культурном расцвете, то я назвала бы послевоенное время. Стали работать театры, было много спектаклей, балетов, опер, в театре Эстраде были замечательные актеры и чудные концерты Клавдии Шульженко и Леонида Утесова.

Люди тогда были более замкнутыми после войны, но те, с кем я общалась, были очень душевными. Встречи с ними были праздником, хотя иногда на столе, кроме черного хлеба, ничего не было.

В шестидесятые еще оставался какой-то шлейф того расцвета, но это был только шлейф. А то, что сейчас, это не Петербург.

- Почему?

- Ни по чему. Ни по репертуарам театров и их постановкам, ни по фильмам, где только стреляют и убивают. Я это не принимаю и радуюсь, когда на сцене или в кино появляются достойные работы.







Реклама


Похожие материалы:

Опрос

В каких изданиях вы предпочитаете читать интервью?

— деловых — бульварных — общественно-политических — специализированных


Выберите свой ответ, просто кликнув по подходящему варианту.
Всего ответов: 18613

Подробнее

Реклама